Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

мы любим Быкова!


ЗА «УРАЛОЧКОЙ»

Скромное обаяние неизбывной среднерусской тоски.

На свете мало более печальных зрелищ, чем закусочная «Уралочка» на станции, скажем, Свищево Юго-Восточной железной дороги, в восемь утра, во время бесконечно долгой стоянки бесконечно длинного поезда Москва—Саратов, в канун мартовских праздников, в серый день с отвратительно мелкой поземкой. Бывает такой снег во время очередных заморозков, наставших после утешительной мартовской оттепели,— русская весна вообще идет по принципу дерг-дерг, как с кормлением Каштанки, которой то дают заглотить мясо, то вытягивают его обратно. Вчера было плюс два и ручьи, и Москва, и встреча друзей, а сегодня ты едешь в командировку в Поволжье и с тяжелого похмелья выходишь в коридор вагона, и видишь в окно минус пять, белесое небо, гоняемую по перрону поземку, двух цыганок с золотыми зубами, интенсивно общающихся с кем-то удаленным по мобильным телефонам, коробейницу с местными сувенирами, главным образом носками и шалями, и закусочную «Уралочка» с веселенькими, хотя и облупившимися изображениями котлет. В СССР с большим чувством изображали еду.

Все это усугубляется тем, что заперт сортир. Вообще не очень понятно, зачем стоять на сортировочно-перевалочном транспортном узле добрых полчаса, но это, наверное, что-нибудь грузят или переформировывают, им там видней, они работают, а я кто? Что я в жизни вообще сделал своими руками? Меня об этом все время спрашивают, когда я кому-то не нравлюсь. Почетен только ручной труд, я это знаю с первого класса, а может, с рождения. Не очень также понятно, почему сортир запирается за двадцать минут до Свищева и открывается через двадцать минут после, и почему нельзя сделать вакуумный или иной сортир, который позволял бы не ссать на станцию Свищево, но вакуумные сортиры установлены в дорогих поездах, а мы и так не обоссымся. Я понимаю, что все претензии к себе, что не надо было пить с друзьями перед отправкой в командировку и что все люди, проходящие по коридору и мешающие мне стоять в нем у окна, тоже ни в чем не виноваты — им надо лично убедиться, что сортир заперт, подергать его дверь, сходить за чаем, раз уж нельзя отлить, и поговорить по мобильному телефону. Все их разговоры по мобильному телефону я тоже почему-то знаю. Бледная, молчаливо-улыбчивая девушка-ряба из соседнего купе тающим от нежности голосом сообщает любимому, что проснулась, да. Проснулась. Нет, хорошо. Хорошо спала. Стоим в Свищеве. Женщина в купе слева долго, подробно инструктирует невестку, что давать гриппующему внуку. «Обильное теплое питье! Главное — обильное! теплое! питье! Намешаешь ему меду, лимону туда...» Она повторяет это долго, потому что невестки — народ такой, ничего не понимают, не могут. Она явно любит внука, внушаю я себе, не может не любить, а голос и интонации у нее такие, потому что она копирует интонации районного терапевта, а он не любит внука, вообще никого не любит, он ненавидит всех этих сопливых детей, уклонистов от школы, и сипящих старух, уклонисток от смерти. И все они вместе мешают ему сосредоточиться на чем-то главном, что он понимал в детстве, но с каждым годом все прочнее забывал.

Что до самой закусочной «Уралочка», то о ней я почему-то все знаю, ни разу ее не посетив. Она работает с семи утра до часу ночи, и я знаю женщину, работающую там, как будто просидел в закусочной «Уралочка» все это время, все восемнадцать часов ее работы. Эта женщина — мать-одиночка, ей под сорок, она работает через два дня на третий, и две другие женщины, ее сменщицы, тоже матери-одиночки, и у всех у них большие красные руки, и все они ненавидят закусочную «Уралочка» и хотели бы работать в каком-нибудь другом месте, которого, впрочем, они себе не представляют. Я знаю весь ассортимент данной закусочной, ее отварные макароны, кислые хлебные котлеты, розовый «Напиток» — не знаю, какой именно компот надо разбодяжить, чтобы получить этот неизменный заливочный субстрат, который одинаков во всех закусочных, от сибирочки до кубаночки. Наверняка здесь имеются также длинные жареные пирожки, похожие на сардельки, и в пирожках — осклизлое, серое мясное содержимое, и одинокая банка оливок, стоящая тут с середины девяностых, но ею так с тех пор никто и не заинтересовался. Вот в закусочную «Уралочка» входит человек с красным отечным лицом, и я все знаю про этого человека, и знаю, что мне не надо говорить ни слова, чтобы он возненавидел меня, только скользнет взглядом — и сразу возненавидит, потому что ему сейчас гораздо хуже, чем мне. И знание всего об этом мужчине, этих продавщицах и этом пирожке наполняет меня той же липкой смесью омерзения и сострадания, которой покрыто, кажется, все в этом поезде с его липкими дверными ручками, липкими столами в купе, липкими стеклами, к которым прислонялись бесчисленные похмельные лбы. Все это было таким в первом моем поезде, который вез меня, шестилетнего, в Евпаторию, и осталось ровно таким сейчас, и будет таким всегда, и никакой альтернативы этому быть не может.

Впрочем, может. Вполне понятная альтернатива. Сожженная закусочная «Уралочка», разрушенные станционные здания, догорающие склады, неподвижный заснеженный поезд с выбитыми окнами и толпы беженцев, штурмующие единственный товарняк, который, может быть, куда-нибудь когда-нибудь тронется. Начальника станции расстреливают за то, что не обеспечил своевременное прохождение эшелона с пополнением. Революционный комитет гарантирует помилование всем, кто сдастся добровольно, и предупреждает о взятии еще пятидесяти заложников из бывших; бывших кого? — какая разница, бывшие тут все.

И почему-то даже при этой мысли вид закусочной «Уралочка» не утешает меня, а напротив, приводит в полную уже тоску — которую я могу разогнать только чтением интервью Веры Брежневой в журнале Hello!, забытом толстой накрашенной девушкой, которая до часу ночи с хрустом ела курицу, а в семь утра сошла в Тамбове.

100 бытовых признаков заграницы

                           
Ехал недавно в электричке, любовался бесконечными граффити на заборах и в голове мелькнуло: надо же, я помню время, когда все эти рисуночки из баллончика были отчетливым признаком "настоящей заграницы". У нас были только неизбывные "хуй", "спартачи" и "Люся, я тебя люблю". Но въезжает твой поезд в Европу (поезд, не самолет), а там на стенах...

А ведь вообще-то "заграница", "Запад" - это целый мир для глаза и уха, который только частично появился здесь за последние лет 15. А многое - очевидным образом не появится никогда. Попробую прикинуть список внешних примет "Запада" для человека, только-только туда попадающего в 1980-е, 1990-е или 2000-е. Скорее, конечно, американских, но и европейских в какой-то мере тоже.

Итак:

1. Граффити
2. Пакеты. Красивые, бесплатные, их много.
3. Человек на велосипеде, который на велосипеде этом едет по городу и по делу.
4. Дистанция в магазине между человеком, который покупает у кассы - и очередью.
5. Коридорчики из протянутых веревок, по которым вьется большинство очередей.
6. Вежливая болтовня в ваш адрес от массы незнакомых людей.
7. Очень много домов из сайдинга (Америка)
8. Очень много черепицы (Европа)
9. Пестрота на улицах. Яркие, броские цвета повсюду.
10. Стакан воды, который ставят на стол в кафе перед заказом.
11. Пожилые официанты.
12. Кошельки у официантов.
13. Почти полное отсутствие "пауз" между домами, линия улицы - сплошная.
14. Таунхаусы с подъездами на 2-3 семьи, где квартиры - не горизонтальные, а вертикальные.
15. Много вертолетов.
16. Ящики с газетами, стоящие прямо на асфальте.
17. Воскресная газета, толстая, как пушистый кот.
18. Сок в больших пластиковых бадьях.
19. Отчетливо богатые на вид старики.
20. Много длинных навесов над подъездами.
21. Швейцары на входе в хороший дом.
22. Трагическое отсутствие ручки душа почти везде (Америка).
23. Маленькие парки в центре города, в том числе частные, запираемые на ключ (Лондон).
24. Явная прислуга, выгуливающая хозяйских собак, всегда почему-то двух.
25. Скамейки в парке, на которых почти всегда написано: "В память моего дяди Моисея Розенблюма".
26. Имена на витрине любого бизнеса, имена в рекламе, имена священников на стенде у церкви.
27. Много открытых взгляду с улицы прачечных, где в больших машинах крутятся, крутятся лопасти.
28. Платный въезд в центр большого города.
29. Почти нет никаких заборов нигде.
30. Отсутствие оград на кладбище.
31. В "Макдональдсе" ты сам наливаешь себе газировку.
32. Частный прием адвокатов и врачей, опять же таблички с именами у них на дверях.
33. И даже у водителя междугороднего автобуса есть имя.
34. Механически вежливые чиновники, похожие на усталых, но крепких роботов.
35. Сверхгромкие разговоры в барах и пабах, люди практически орут.
36. ХОРОШАЯ ПОГОДА. ХОРОШАЯ ПОГОДА. ХОРОШАЯ ПОГОДА.
...
Что я еще забыл?