Category: праздники

Category was added automatically. Read all entries about "праздники".

люблю этот праздник


Вчера мы были в деревне Шапкино Наро-Фоминского района Московской губернии.

Подошла местная старушка, разговорились.

1941 год она встретила под Ленинградом. Все, что она рассказывала, было более всего похоже на фильм "Предстояние": плачущие советские солдаты, военнопленные, иконы, чудеса.

Но самый главный рассказ был о том, как она, девочка, бежала где-то, а тут советский самолет. Летит - и то ли стреляет, то ли бомбит. И она, кажется, встала как вкопанная от страха в зоне обстрела.

И тут немецкий офицер, живший у нее в доме, бросился к ней и закрыл ее собой, спас.

С днем победы!

написал рассказец про двух женщин

 
expert.ru/columns/2010/09/02/frankinshtein_i_larisa

Одну -

...Мать после того случая перестала звонить его друзьям и уговаривать, чтоб хоть по выходным не дружили, перестала собирать на московского врача и  деловито рассказывала про покаяние, про то, что болезни, кроме грехов того, кто болен, питаются и грехами ближнего, и потому они с Ларисой просто обязаны поехать и снять грех со всей семьи. Некрасивое утро, февраль, станция «Перловская»; она покорно тащится за матерью, и только на площади у памятника царю, где происходит чин покаяния, вдруг прибавляет шагу и оказывается там даже раньше нее. Под ногами Николая человек сто – китайские пуховики, капюшоны, вязаные шапочки, — и молоденький священник с микрофоном торопливо перечисляет: Господи, помилуй нас и прости за празднование языческих по содержанию и сатанинских по сути, антирусских, антихристианских праздников, а именно: Но­вого года, 14 февраля — праздник блудников и развратников, 8 марта — иудейский праздник пурим, день вавилонских блуд­ниц, 1 апреля…
Прости! – хором бухают пуховики и крестятся, крестится и мать, она делает это так же деловито, как до этого объясняла про грехи, так, как будто она и не кается вовсе, а жарит картошку или обзванивает морги.
Хоть бы кто-нибудь после этого и вправду выздоровел, — и Лариса весело запрокидывает голову, пытаясь заглянуть в глаза императору.


И другую -

Первая операция — нос, дальше грудь, третья – губы. Четвертая, самая главная, затянулась – Сомик твердит, что страдает, но бросить Селедку он все еще не готов. Безупречно страдает: на Сомике три уголовных дела, и он мигрирует по Средиземному морю, виновато шевеля бухгалтерскими, как у Ходорковского в 1990−х, усами – пятнадцать лет прожили вместе, ты чувствуешь меня, как никто, ты поймешь. Динамитом глушила бы. Но видятся они редко, и от присвоения даров моря ей вечно приходится отвлекаться. В основном на романы, подписанные «Матильда Кшесинская», — про красивых, счастливых, богатых, добрых, умных, здоровых и молодых, тех, которые не собирают в коробочку чеки из супермаркета и не думают про Селедку, но зато все время покупают, покупают, покупают, обнимаясь и хохоча, друг другу самые дорогие вещи, в то время как автор восхищается ими и слегка презирает, но чем сильнее чувствуется это презрение, тем больше читателю хочется быть, где они, быть там, с ними, хохотать, обниматься и тоже что-нибудь покупать.
Или вот еще телепередача – сначала показывают светский прием, а потом она комментирует, но тут уже ее презрение – к зрителям; если вы не можете себя сделать, то вы компост, телезрители, вы – перегной, дело ваше – хлебать свою водку, завидуя, или выгрызть у жизни все, говорит она в камеру с нежной мечтательностью.

Как ей хочется грызть Селедку! Увы...

Посмотрите, в общем.

василья васильевича помянем


Сегодня вечером, по дороге из деревни Жабкино к близлежащему шоссе, я вышел к большим воротам, за которыми было то ли частное владение, то ли подсобная часть крупного магазина или ярмарки.

Напротив ворот, на обочине, стоял грузовик, кузов которого был разделен на верхний и нижний ярусы. И там и там были овцы.

Я подошел ближе.

Овцы - белые, грязноватые, шерстяные, необычайно плотно набитые в кузов, - смотрели на меня внимательно и кротко. Ни одна из них даже не заблеяла при моем появлении. Они все молчали, и только иногда одна из них слегка подталкивала другую, и та тихо уступала ей место.

Ко мне подошел смуглый парень в цветной рубашке и сияющих черных ботинках, до этого лениво разгуливавший возле ворот с телефоном.

- Резать будете? - робко спросил я.

- Будем, - согласился парень.

Голос у него был сладкий, певучий. Овцы из грузовика разглядывали его так, точно он недавно принес им свежего сена, и вот-вот принесет еще, а потому нет для них вида более приятного и привычного, чем его заспанные глаза и черные ботинки.

- К празднику, да?

- К празднику.., - меланхолично подтвердил он.

- А не жалко? - вдруг вырвалось у меня.

Парень посмотрел на меня с некоторым удивлением.

- Жалко. А что делать...

Не найдясь, что ответить, я пошел дальше, то и дело оглядываясь на овец, проводивших меня так же покорно и безучастно, как они меня встретили.

И я думал - должно быть, таким же сонным, душноватым вечером, лет сто с лишним назад, по улице белорусско-польского местечка шел какой-нибудь мой прапрадед, - в белой накрахмаленной рубашке и черной жилетке, с окладистой, чуть седеющей бородой, весь чинный, важный, предпраздничный, - шел и за руку вел маленького светловолосого мальчика Коленьку, которого он купил в соседней деревне у отца-пропоицы за пятнадцать рублей.

Мальчик следовал за прапрадедом тихо, послушно, не капризничал и не жаловался, и видно было, как из-за расстегнутого ворота у него при каждом поспешном шаге вылетает золотой крестик. Вылетает и прячется обратно, когда Коленька, немного устав и цепляясь за большую, жилистую руку прапрадеда, начинает медлить и спотыкаться.

Он уже заметно утомился и, пожалуй, готов был бы заплакать, но встреченный на улице добрый знакомый - часовщик Яков, про которого было известно, что он немного мишугенер и чересчур жалостлив, припадочен даже в своем сострадании, - остановил прапрадеда и спросил у него испуганно и настойчиво, стараясь не глядеть на ребенка:

- Резать будете?

Прапрадед недоуменно посмотрел на Якова, а потом на Коленьку, едва заметно чертившего что-то мыском лаптя на земле. Он подумал о чем-то секунду, и неожиданно погладил мальчика по светлым растрепавшимся волосенкам.

- Будем, - ласково сказал он.

Яков нервно передернул плечами.

- К празднику? - с вызовом спросил он.

- К празднику, - все так же добродушно согласился прапрадед.

- И не жалко?

Прапрадед шумно вздохнул и терпеливо огладил бороду. По всей видимости, ему надоело разговаривать с неразумным Яковом, но, как человек культурный, он не мог не ответить.

- Жалко, - сказал он. - А что делать...

После этого, показывая всем своим видом, что беседа окончена, он наклонился к мальчику, быстрым и аккуратным движением заправил выпавший крестик ему за ворот, настойчиво дернул его за руку, и они пошли дальше.

о праздновании


Стилистика вчерашнего праздника наводит на две мысли, противоположные друг другу.

С одной стороны, видя все эти пилотки, ленточки, массовые гуляния и джипы с надписью "На Берлин!", хочется впасть в типично интеллигентский снобизм и заявить, что обыватель, мол, опошляет своим гнусным шумным весельем эту глубоко трагическую, возвышенную дату. Что лучше бы, мол, это был день памяти, день траура ("уж слишком большой ценой" и т.п.), а не разновидность футбольной победы.

Но стоит ли так настаивать на своем "эстетическом чувстве"? Может быть, такая поза - есть пошлость ничуть не меньшая, чем джипы с пилотками?

Осмысленно ли требовать, чтобы люди, в общем равнодушные к истории, словесности, etc., а при этом не имеющие близких родственников - воевавших или погибших, - как-то особенно в этот день рефлексировали?

Наверное, достаточно уже и того, чтоб всякий человек проявил свое заинтересованное отношение к празднику так, как может, так, как умеет.

Пилотка, джип - ну, пусть так. Все лучше, чем полное равнодушие.

Али неправ я?

57


Сегодня большой праздник.

День святых Чейна и Стокса.

Ничего тут не скажешь, кроме как: слава им и слава Богу.

аксиос!

Ну, слава Богу!

Долгая лета Патриарху Кириллу Первому.

Не хочу никак комментировать это событие. Замечательное событие.

Ну а насчет "политправославных" - тут, знаете, мы еще посмотрим, как оно обернется. 

Может статься, что и самым неожиданным образом. 

А пока - праздник.

РХ

С Рождеством Христовым, милые друзья!

Кажется мне, что 2009 год будет таким тяжелым, что надеяться можно только на Божью помощь.

Все сейчас как-то грустно: бессмысленные выходные, грядущее обострение кризиса, новости из Палестины.

Но вдруг все не будет так плохо, как сейчас кажется - нет?

С праздником!