Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

про арабов, коротко


Были сатрапии. Сатрапии были очень умеренные, по восточным меркам даже недурные - никаких "прав человека", конечно, не соблюдали, но и особенного полпота не устраивали.

По молодости они были относительно левые и просоветские; потом, когда двадцатый век стал рассыпаться, склонились к принципу "кормимся, батюшка". То есть: воровали, дружили с теми, с кем надо, сажали тех, кто уж слишком мешал.

А теперь их историческое время вышло. Вряд ли всему виной коварный Запад - он включился уже на подхвате, хотя этот подхват вполне омерзителен. Скорее, просто эти режимы должны были умереть: они надоели, совсем постарели, перестали ловить мышей, вырастили против себя какое-то новое недовольное множество.

Теперь на их место придет что-то явно худшее. Где-то хаос и война всех против всех, где-то "талибан", где-то просто купи-продай маму с папой имени Пиночета и Чубайса.

В любом случае, жаль той эпохи, когда в Иране и Афганистане (они пали первыми) носили мини-юбки, а молодые офицеры затевали революции и учились в Академии бронетанковых войск. Ей - той эпохе - можно много чего предъявить, но свежее, нынешнее - выглядит намного гаже.

И - безнадежнее.

ложнопатриотическое


Страшная история произошла со мной недавно.

История до того страшная, что я даже не хотел о ней писать, поскольку понимал, что борцы за счастье русского народа будут иронически торжествовать по этому поводу, но - что уж поделать, - честность важнее.

Я сидел и меланхолически рассматривал фотографии одной еврейской девушки. Девушка, как нетрудно догадаться, - зубной врач. Хорошая девушка.

И вот на одной фотографии - "с друзьями на Мертвом море" она называлась, - я увидел девушку зубного врача в окружении нескольких ребят в форме и с автоматами.

Такое, знаете, самое обычное, бытовое фото. Девушка, автоматчики, все улыбаются. Увольнительная, может быть. Дембель.

И тут произошло ужасное.

Мне так понравилось это фото. Девушка - это само собой, но мне понравились и солдаты. Нет, не в том смысле, в каком вы сразу подумали. В общечеловеческом смысле. В патриотическом.

Какие, думал я, хорошие лица. Какие, думал я, надежные уютные автоматы. И мне почему-то казалось, что меня, именно меня защищают эти солдаты - хоть и очень далек я от Мертвого моря.

Это, рефлекторно ощутил я, мои солдаты. Это, чувствовал я, моя армия. Да и зубной врач - такой понятный, такой знакомый, почти любимый, пусть и не видел я ее никогда.

К такому зубному врачу я бы даже не испугался пойти. Ей - я это сразу и наверняка точно знал - можно долго, подробно рассказывать обо всех своих болезнях, обо всех своих страхах.

И она все поймет.

И, может быть, я бы и сам пошел в такую армию, вылечив зубы. Взял бы автомат и - за Родину, за Бен-Гуриона.

Тут я вздрогнул и очнулся.

Я не хотел идти в армию. Я не хотел идти даже к зубному. Но...

Что б я почувствовал, если бы вместо "друзей на Мертвом море" была увольнительная где-нибудь в Магнитогорске? Если б это была русская армия и русский дембель? И - того рода девушка, что вечно фотографируется неподалеку от автоматчиков в Магнитогорске?

И что б тогда было с патриотизмом? С надежностью и уютом, с хорошим лицами - все по-прежнему, или уже не очень?

Я не стал отвечать себе на этот простой вопрос. Думать об этом мне слишком страшно.

Но девушка все равно очень хорошая - и, как Мертвое море, родная.

чубайс


Вот к этой новости -

18-летний юноша госпитализирован с диагнозом "разрыв спинного мозга"

Двое сержантов и рядовой выбросили с балкона третьего этажа 18-летнего солдата-срочника Антона Коренева.

Парень не дал старослужащим денег, которые они вымогали.

Из Псковской воинской части 81430 ВДВ Антона увезли в госпиталь, где медики поставили диагноз "разрыв спинного мозга". Врачи делают печальным прогнозы: парень вряд ли когда-нибудь сможет ходить.

Младший сержант Пантелеев, сержант Когтев и рядовой Хокканен давно издевались над молодым срочником.

- Антон жаловался, что из него трясут деньги, - плачет мама солдата Ирина Петровна. - Но я надеялась, все утрясется, и тут такая беда.

Командир роты капитан Михаил Колосенко отрицает, что трагедия случилась на почве дедовщины.

- Солдат сушил на балконе форму, потерял равновесие и упал, - объясняет офицер.

О том, что же на самом деле произошло в военной части, рассказал сам срочник, когда пришел в сознание.

- Его сбросили с третьего этажа, - добавляет мать Антона. - Сын уже рассказал это следователям. Те опять требовали денег, а когда не получили, схватили и выбросили вниз.

Медики военного госпиталя №442 делают все возможное, чтобы спасти парня, но давать какие-либо прогнозы пока опасаются: слишком серьезная травма.


Я хорошо помню, как впервые всерьез заинтересовался политикой. Не "революцией", "путчем" или "перестройкой", а в чистом виде политикой.

Осенью 1999 года на НТВ были преддумские дебаты: Чубайс против Явлинского.

И вот в какой-то момент Чубайс, человек и без того специфический, сказал там буквально следующее:

- В Чечне сейчас возрождается российская армия.

Господи, как же я его возненавидел в эту секунду.

До сих пор помню, как будто вчера было.

мнение

               
Как вы считаете, будет ли война с участием России в ближайшее время? (по условно осетинскому, разумеется, сценарию)

И - если будет, то вокруг Черноморского флота или в Приднестровье?

И - если будет, то вы будете сочувствовать военным действиям России по защите ЧФ или Приднестровья?

Расскажите, что думаете.

обязательное чтение

                
Читайте, милые, последний на данный момент роман самого великого русского писателя из ныне живущих.




Между тем на горизонте появляется край озера Светлояр, в водах которого должны очиститься от греха — принять новое крещение — все призванные Господом. Мы идем вдоль бесконечной линии изувеченных оборванных солдат Первой мировой войны. Из последних сил пытаясь сохранить строй, они маршируют рота за ротой. Многие на костылях, за спинами вещмешки с оторванными ампутированными конечностями.

Дуся испугана: она кого-то искала, но теперь боится, что уже поздно, она опоздала. Все же надеясь, она встает на цыпочки, даже несколько раз подпрыгивает, и вдруг со спины видит высокую неуклюжую фигуру безрукого офицера. В ногах у него путается какой-то мальчонка. Лицо ее преображается, что-то крича и расталкивая строй, она наперерез бросается к ним. Только тут мы понимаем, что это ее муж, капитан Игренев и их младший сын. Потом еще долго, плача, причитая, она будет обнимать обоих и целовать, а поток людей — огибать их, будто остров.

Когда Игренев, нагнав товарищей, пойдет дальше к Светлояру, крестная снова присоединяется к нам. Того, к кому она так страшилась опоздать, она нашла, и теперь мы не спеша идем назад, против хода колонны. По дороге и она, и Ирина, и Ваня, и я встречаем много знакомых. Дуся здоровается с ними или, если они далеко, просто раскланивается. То же самое делаем и мы. Обычно она называет лишь их имена, но про некоторых рассказывает довольно подробно. Впрочем, и мы ничего от нее не скрываем. Еще когда крестная, продираясь сквозь строй солдат, бежала к мужу, метрах в трехстах впереди его отряда я заметил, что через канаву по мостику переходят оба чухломских крестных хода. Все со свечами, с иконами и хоругвями, они шли рядом, вместе, и, по-моему, сейчас около Святого озера никто из них даже не задумывался, посолонь он идет или против солнца.

Войска шли мимо нас и шли, казалось, что колоннам калек не будет конца. Но вот прошел последний несчастный, и почти сразу Дуся увидела свою любимую свекровь, старую княгиню Игреневу. Опять слезы, объятья, а потом, когда я по знаку крестной возвращаю княгине ее театральный бинокль, Игренева и вовсе от радости хлопает в ладоши.

Дальше снова солдаты. Мы поравнялись с теми, кто погиб на Гражданской войне. Какие-то гекатомбы жертв. Белые, красные, зеленые — только часть пала в бою. Остальные убиты, когда поверили словам милости и прощения — порублены, утоплены, с пулей в затылке. Число тех, кто вообще никогда не брал в руки оружия, — стариков, женщин, детей — совсем уж несметное. Эти умерли от тифа, холеры, испанки, просто от голода. Они даже не были похоронены — как падаль, зарыты во рвах.

Следом — километра через полтора-два, опираясь на палку, к крестной из колонны выходит дряхлый монах. Опустившись на колени, она целует полу его линялой рваной рясы. Он ласково гладит ее по волосам и просит подняться. Видно, что старец растроган. Долго и заботливо он крестит и благословляет Дусю, и тут Ирина говорит нам, что это, наверное, любимый Дусин духовник, умерший в тюрьме епископ Амвросий.

После Амвросия такой же нескончаемой чередой, как солдаты с мировой войны и с Гражданской, начинают идти сироты и беспризорники. Впереди командир несет табличку с именем детского дома, а дальше сами воспитанники, коммуна за коммуной, в том же порядке, в каком они когда-то отправились освобождать Иерусалим. Понимая, что большинство ребят для нас на одно лицо, Дуся о ком успевает, рассказывает. Через пятнадцать лет в газетах причерноморских городов я снова встречу имена некоторых из них.

Я помню похороненного недалеко от Новороссийска Ивана Костандинова, узнаю слепого художника, изваявшего голову Ленина. Ее коммунары установили там же, под Новороссийском, на камне, по соседству с могилой своего товарища. Помню весь таганрогский отряд, пытавшийся напрямик по лунной дорожке пересечь Черное море. Одна встреча особенно трогательна. Крестную окружают воспитанники Коммуны имени “бабушки русской революции” Екатерины Константиновны Брешко-Брешковской, в которой по рекомендации отца Никодима она проработала почти год. Младшие льнут к ней и ластятся, объясняют, что никогда потом у них не было такой хорошей, такой доброй учительницы немецкого языка, и, хотя сейчас уже вечер, чтобы порадовать ее, наперебой кричат: “Гутен морген! Гутен морген!”. Потом постепенно их оттесняют ребята постарше: став полукругом, они дружно скандируют считалки, прилюды, зачины, которые в Хабаровске Дуся не успела записать. Я вижу, что глаза у крестной снова на мокром месте.

Следующая встреча снимет с Дусиной души груз едва ли не больший, чем безвременная гибель мужа на Закавказском фронте. Еще один огромный крестный ход, целая лавина людей разных сословий, рангов и возрастов. Ощущение, что на тебя всей своей массой надвигается сама Россия, а впереди нее, будто пастырь, идет человек, как две капли воды похожий на живого Сережу. Нет сомнения, что это Паша и то, для чего он в двадцать первом году отправился в Сибирь, ему все же удалось. Господь помог — люди поднялись. Значит, и она и мать были правы, когда в Москве отговаривали его от пострига, правы, когда, будто заведенные, повторяли, что он еще не сделал того, что должен был сделать в миру. Паша тоже очень рад сестре. Показывая, что целует ее, он тянет шею и чмокает губами.

После Пашиного крестного хода почти на километр растянулась колонна самоедов. Род за родом, многие с оленями, идут энцы, селькупы, долгане, эвены. Впереди несколько стариков, один явно других кровей. Я почти уверен, что вижу Перегудова, но крестная молчит, а самому спрашивать мне неудобно. В сущности, северян немного, но движутся они не тесно, в строе людей то и дело попадаются просветы. А перед мостками через канаву, где все так и так замедляют ход, олени своими мягкими губами украдкой даже пощипывают ягель. К сожалению, на Медвежьем Мху его мало.

В двадцатые годы жизнь развела и раскидала энцев в разные стороны. Но сейчас они снова вместе. Перемешались те, кто никуда не уходил, как кочевал в низовьях Лены, так там и остался — со многими из них Сережа и я были хорошо знакомы; и те, кто охранял Ленина, а потом, прорываясь в Святую землю, на тучные пастбища вокруг озера Хуле в верховьях Иордана, погиб в боях с белополяками, пал на берегах совсем другой реки — Припяти. Мне кажется, что я вижу и энцев, которых капитан американской шхуны взялся отвезти на другой конец земли, на расположенный рядом с Антарктидой французский остров Кергелен. Во всяком случае, рога одного из оленей перевиты ленточкой с цветами французского флага.

Дальше — две разные колонны, и в обеих главная роль принадлежит Ленину. В отличие от мало организованных, плохо дисциплинированных народов Севера, сводный отряд Горкинского детдома и рабочих Глуховской мануфактуры — он идет прямо за энцами — демонстрирует отличную выправку. Пусть тонкие рахитичные руки воспитанников тонут в могучих ладонях рабочих, голоса и тех и других, поющие Интернационал, слиты воедино. Комиссарит в этом отряде сам Ильич, снова здоровый, полный сил и энергии, а помогают ему избранные коллективом члены совета. В него вошли шесть человек. От партии большевиков — Надежда Крупская, Лев Троцкий и Феликс Дзержинский. От рабочих — кухарка Глаша и литейщик Иван Зубов, от коммунаров — племянник Ленина Коля Елизаров.

За детдомовцами мы видим совсем другую процессию. Впереди, для приличия лишь чуть поотстав от горкинцев, истошно завывая, идет Катя Масленникова. Под ее замечательный поминальный плач латышские стрелки, склонив голову, степенно несут маленький обтянутый черным коленкором гробик. В нем резиновый голыш и фотография того же Ленина.

Дальше новые километры несчастных женщин и детей, стариков и молодых мужчин, военные, зэки, обычные крестьяне — жизнь перемолола их и перемешала, и понять, где кто, нелегко. Оборванные, голодные израненные, все они больны и изнурены до последней степени. Этим доходягам с трудом дается каждый шаг, и я понимаю, что без Божьей помощи болото им не пересечь. Пока же они идут и идут мимо нас, а мы смотрим на эти реки Вавилонские горя, страданий и, хоть мало кого знаем или, вернее, узнаем, стоим и ревем...

magazines.russ.ru/znamia/2008/1/sh2.html

magazines.russ.ru/znamia/2008/2/sh4.html