July 12th, 2010

по лучшим страницам русской классики


Наконец начался суд. Судья была нервная, сухонькая старушонка с прыщом на носу, орденом на груди и бешеными, измученными глазами. Рядом с ней сидели два оборванных заседателя; они почти все время спали.

Петю, вконец перепуганного, ввели два равнодушных, как полено, милиционера. Глядя на виднеющиеся в окне безмятежное небо и верхушки деревьев, Петя почувствовал острое и настойчивое желание оттолкнуть этих двух тупых служивых и пойти прогуляться далеко-далеко, смотря по настроению. От страха, что его отсюда никуда не выпустят, он даже чуть не нагадил в штаны.

Суд проходил, как обычно, с расспросами, объяснениями, указаниями. Петя отвечал невпопад, придурошно. Окровавленные штаны в доказательство лежали на столе.

Чувствовалось, что Нюра всячески выгораживает его и дает путаные, нелепые показания, противоречащие тому, что она по простодушию своему рассказала в милиции и на следствии.

— Бил он вас кастрюлей по голове или нет?! — уже раздраженно кричала на нее судья-старушонка. — Совсем, что ли, он у вас ум отбил, потерпевшая?..

— Само падало, само, — мычала в ответ Нюра.

Но, несмотря на это заступничество, Петя больше всех боялся не судью, а Нюру. Правда, она так возбуждала его, что у него и на скамье подсудимых вдруг вскочил на нее член. Но это еще больше напугало его и даже сконфузило. Глядя в тупые, какие-то антизагадочные глаза Нюры, в ее толстое, напоминающее мертвенно-холеный зад лицо, Петя никак не мог понять, в чем дело и почему она стала для него таким препятствием в жизни. «Ишь ты», — все время говорил он сам себе, словно икая. Она напоминала ему, как бы с обратной стороны, его военачальника, сержанта Пухова, когда этот сержант в первый день Петиного приезда в армию ничего не сказал ему, а только молча стоял перед Петей минут шесть, глядя тяжелым, упорным и бессмысленным взглядом.

«Дивен мир Божий», — вспомнились Пете здесь, в казенном заведении, слова его деда.

Между тем в середине дела Нюра вдруг встала со своей скамьи и, собравшись с духом, громко, на весь зал, прокричала:

— Не обвиняю я его... Пущай освободят!..

— «Пущай освободят», — недовольно передразнила ее судья. — Это почему же «пущай освободят»?! — низким голосом пропела она.

— Зажило уже у меня... Не текеть, — улыбнулась во весь рот Нюрка.

— Не текеть?! — рассвирепела судья. — А тогда текло... Чего ты от него хочешь?!

— Сирота он, — отвечала Нюрка. — В деревню его возьму. Мужиком...

— Слушайте, — вдруг прикрикнула на нее судья, — нас интересует только истина. Вы и так даете сейчас странные, ложные показания, совсем не то, что вы давали на следствии. Смотрите, мы можем привлечь вас к ответственности. Суд вам не провести. Вам, наверное, хорошо заплатил дядя Сапожникова, возвратившийся из Крыма.

— Да я его и не видела, — промычала про себя Нюрка.

Петя все время со страхом смотрел на нее.

Наконец все процедуры закончились, и суд удалился на совещание. В зале было тихо, сумрачно; только шептались по углам.

Через положенный срок судьи вошли. Все поднялись с мест. Петя приветствовал суд со вставшим членом.

— Именем... — читала судья. — За изнасилование, сопровождавшееся побоями и зверским увечьем... Сапожникова Петра Ивановича... двадцати трех лет... приговорить к высшей мере наказания — расстрелу...

— Батюшки! — ахнули громко и истерично в толпе. — Вот оно как обернулось!

Петюню — в расход. Капут ему. Смерть.

по страницам русской классики. запретное искусство-1918.


В квартире библиотекаря, ночью, на Подоле, перед зеркалом, держа
зажженную свечу в руке, стоял обнаженный до пояса владелец козьего меха.
Страх скакал в глазах у него, как черт, руки дрожали, и сифилитик говорил,
и губы у него прыгали, как у ребенка.
- Боже мой, боже мой, боже мой... Ужас, ужас, ужас... Ах, этот вечер! Я
несчастлив. Ведь был же со мной и Шейер, и вот он здоров, он не заразился,
потому что он счастливый человек. Может быть, пойти и убить эту самую
Лельку? Но какой смысл? Кто мне объяснит, какой смысл? О, господи,
господи... Мне двадцать четыре года, и я мог бы, мог бы... Пройдет
пятнадцать лет, может быть, меньше, и вот разные зрачки, гнущиеся ноги,
потом безумные идиотские речи, а потом - я гнилой, мокрый труп.
Обнаженное до пояса худое тело отражалось в пыльном трюмо, свеча
нагорала в высоко поднятой руке, и на груди была видна нежная и тонкая
звездная сыпь. Слезы неудержимо текли по щекам больного, и тело его
тряслось и колыхалось.
- Мне нужно застрелиться. Но у меня на это нет сил, к чему тебе, мой
бог, я буду лгать? К чему тебе я буду лгать, мое отражение?
Он вынул из ящика маленького дамского письменного стола тонкую книгу,
отпечатанную на сквернейшей серой бумаге. На обложке ее было напечатано
красными буквами:

ФАНТОМИСТЫ - ФУТУРИСТЫ.
Стихи:
М.ШПОЛЯНСКОГО.
Б.ФРИДМАНА.
В.ШАРКЕВИЧА.
И.РУСАКОВА.
Москва, 1918

На странице тринадцатой раскрыл бедный больной книгу и увидал знакомые
строки:

Ив.Русаков
БОГОВО ЛОГОВО

Раскинут в небе
Дымный лог.
Как зверь, сосущий лапу,
Великий сущий папа
Медведь мохнатый
Бог.
В берлоге
Логе
Бейте бога.
Звук алый
Беговой битвы
Встречаю матерной молитвой.

- Ах-а-ах, - стиснув зубы, болезненно застонал больной. - Ах, -
повторил он в неизбывной муке.
Он с искаженным лицом вдруг плюнул на страницу со стихотворением и
бросил книгу на пол, потом опустился на колени и, крестясь мелкими
дрожащими крестами, кланяясь и касаясь холодным лбом пыльного паркета,
стал молиться, возводя глаза к черному безотрадному окну:
- Господи, прости меня и помилуй за то, что я написал эти гнусные
слова. Но зачем же ты так жесток? Зачем? Я знаю, что ты меня наказал. О,
как страшно ты меня наказал! Посмотри, пожалуйста, на мою кожу. Клянусь
тебе всем святым, всем дорогим на свете, памятью мамы-покойницы - я
достаточно наказан. Я верю в тебя! Верю душой, телом, каждой нитью мозга.
Верю и прибегаю только к тебе, потому что нигде на свете нет никого, кто
бы мог мне помочь. У меня нет надежды ни на кого, кроме как на тебя.
Прости меня и сделай так, чтобы лекарства мне помогли! Прости меня, что я
решил, будто бы тебя нет: если бы тебя не было, я был бы сейчас жалкой
паршивой собакой без надежды. Но я человек и силен только потому, что ты
существуешь, и во всякую минуту я могу обратиться к тебе с мольбой о
помощи. И я верю, что ты услышишь мои мольбы, простишь меня и вылечишь.
Излечи меня, о господи, забудь о той гнусности, которую я написал в
припадке безумия, пьяный, под кокаином. Не дай мне сгнить, и я клянусь,
что я вновь стану человеком. Укрепи мои силы, избавь меня от кокаина,
избавь от слабости духа и избавь меня от Михаила Семеновича Шполянского!
Свеча наплывала, в комнате холодело, под утро кожа больного покрылась
мелкими пупырышками, и на душе у больного значительно полегчало.