Любые вопросы мне можно задать здесь -

http://www.formspring.me/dmiolshansky

Чудесная игра, однако.

Удивительно, до чего плоское у 90% публики отношение к "советскому".

Люди думают, что СССР и русский 20-й век - это что-то чужое, постороннее. Если, разумеется, сами не являются фанатами "советского".

Или-или: либо мы коммунисты, и тогда у нас "гордость за наши великие достижения", либо - мы "их всех ненавидим".

В случае же, если мы ненавидим, то, опять-таки, два варианта.

Патриотический - вера в инородческий-иностранный заговор. "Злые, нерусские люди мучили хороших, русских".

Либеральный - вера в необъяснимое советское зло, абсолютное и происходящее из ниоткуда, похожее на то, что бывает в классических триллерах. "Из шкафа пришел бука. Ой!"

А вот так, чтоб воспринять эти 100 лет как свое собственное прошлое, кошмарное и прекрасное одновременно, как антично-шекспировскую трагедию, как некоторое серьезное, ОБЪЕМНОЕ переживание - нет, вот это никогда.

Можно, конечно, сообщить, что у меня это связано с историей семьи: среди моих предков были и люди, сделавшие в 20-м веке успешную карьеру, и раскулаченные, и расстрелянные, и, наоборот, те, кто расстреливал, и обыватели, и революционеры, вообще кто угодно.

Но вряд ли это действует так буквально. Вокруг много людей сложного происхождения.

Скорее, все дело в том, что плоское = удобное.

Великий Господин наш и Отец, Святейший Патриарх Кирилл - это СЧАСТЬЕ для нашего несчастного отечества, и ничего, кроме счастья.

Другого человека такого масштаба и при этом на таком уровне - просто не существует.

Пусть он живет долго.

Никто как-то внятно не объяснил большой успех фильма Олега Дормана "Подстрочник" и мемуаров Лили Лунгиной.

А все очень просто.

Это ведь такие гламурно-голливудские, благополучные воспоминания.

Двадцатый век - один нескончаемый кошмар. Но, как становится понятно из фильма и книги, были люди (причем интеллигентные, симпатичные люди), которые прожили почти 80 лет, и ничем "совсем ужасного" с ними не случилось.

Конечно, у многих других современников Лунгиной, доживших и не доживших, получилось бы нечто иное. И это было бы куда ближе к "правде жизни". И - менее приятно для массового восприятия.

Но, с другой стороны, хорошо, что и такое - оптимистическое - есть.

Каждый, кто смотрел-читал, помнит, какой моралью она предваряет свои рассказы.

И это, конечно, исключительно важная мораль.

Но все подробности жизни Чехова в 1930-х - это мелочи по сравнению с тем, что было бы, если б Софья Андреевна бережнее относилась ко Льву Николаевичу, и не воспроизвела бы ситуацию "враги человеку - домашние его".

То есть - если бы Толстой, с его здоровым образом жизни, умер бы не в 82, а под 100, в середине 1920-х.

Я совершенно уверен, что он поддержал бы большевиков.

Толстой встречался бы с Лениным в Кремле, стал бы одним из главных живых символов Советской власти.

Нет, разумеется, он протестовал бы против жестокостей. По его просьбам большевики освобождали бы заключенных, он агитировал бы Ильича за полную отмену смертной казни навсегда, на что получал бы хитрое: "вот уже совсем-совсем скоро, Лев Николаевич, это я вам лично обещаю..."

Но - думаю, что Толстой протестовал бы против жестокости Гражданской войны как таковой, в принципе.

И - Ленин казался бы ему в тысячу раз более перспективным с точки зрения дальнейшего умиротворения, нежели Колчак, Деникин и Ко, типажи которых он хорошо знал всю жизнь.

Все это - и про Толстого, и про Чехова - вовсе не случайность, и не издевательство с моей стороны.

Что такое вообще была Советская власть?

Советская власть - это великая русская литература, которая пришла к власти, стала руководить государственным аппаратом принуждения и сатанински переродилась на этой почве.

По сути, был поставлен эксперимент.

Что будет, если все ценности и "идеалы" великой русской литературы последовательно материализовать, но только не добровольно, а принудительно? А вот и будет СССР.

СССР родился от русской литературы, пусть это и оказался ребенок в стиле героев Стивена Кинга.

И потому классики, особенно на первых порах, или ненадолго, или в старости, или от желания увидеть то, что хочется увидеть, - просто обязаны были полюбить живое государственное следствие своих текстов, пусть и такое, франкенштейнообразное.

Подумайте, почему Солженицын, ТАК воевавший с КГБ СССР, принял и признал, пусть и с оговорками, путинскую Россию 2000-х?

Вы увидите то же самое.

Представим себе, что Чехов прожил бы не 44, а умер где-то под 80. Что было бы?

А очень хорошо видно, что было бы.

Невозможно представить себе Чехова - нищим эмигрантским стариком.

Невозможно представить себе Чехова - "жертвой тоталитарного режима".

Зато я почему-то совершенно ясно представляю себе А.П.Ч., этакого бодрого старичка в пенснэ, слегка похожего на М.И.Калинина, который в 1930-е вместе с Горьким инспектирует Соловки, едет на Беломорканал...

А потом - "беседа корреспондента Известий с товарищем Чеховым".

И товарищ Чехов говорит нечто вроде следующего: вам хорошо известно, что когда-то я написал книгу "Остров Сахалин". В те годы царское правительство беспощадно эксплуатировало заключенных, обрекая их на рабские условия жизни и труда. Но теперь, на заре советского строя, даже заключенные могут чувствовать себя подлинно свободными людьми, трудом воспитывая в себе... ну и т.д.

То есть "доктор Чехов", вместе с "пролетарским писателем Максимом Горьким", академиком Павловым, "дядей Гиляем", Станиславским и Немировичем-Данченко и проч., стал бы одним из культурных столпов сталинизма. Символом "лучшего, что было до восстания трудящихся", с одной стороны, - и "связи времен" и "возвращения нормальной жизни", с другой.

Скорее всего, он уехал бы в Берлин вскоре после революции. А потом - вернулся бы. И - см. выше.

Ну а потом, через много лет, прогрессивные публицисты доказывали бы в "Литературной газете", что доктор Чехов на самом деле писал сердитые письма Сталину с неприятными вопросами, Чехову не нравились массовые расстрелы, Чехов вовсе не подписывал обращение с просьбой расстрелять бешеных собак - троцкистско-фашистских шпионов и террористов, его за Чехова подписал литературный секретарь, Чехова приходилось контролировать целому отряду НКВД-шников, замаскированных под прислугу, и далее, далее, далее в том же духе.

Все это, разумеется, не значит, что я пытаюсь "опорочить" или "посмеяться".

Я действительно вижу эту картинку, и только.

Я думаю, что Чехов - это точное пророчество о том, что такое современный русский человек, что такое вообще "современность", о том, что будет с Россией и к концу 20-го, и в 21-м веке.

Он - единственный - угадал и понял "современность".

Кого угодно в общих местах учебников-речей-статей называли пророком, а про Чехова, напротив, говорили, что он-то, мол, нет, не пророк, а всего лишь гениальный кто-то там. Хотя, в действительности, именно он один - и был пророком.

Все остальные большие русские писатели, даже Достоевский (хотя у него тоже кое-где есть "современность", но очень немного, не на первых ролях - Свидригайлов, скажем, а не Раскольников) - все-таки жили в старом мире и мыслили старым миром.

Тем, который был словоцентричным, православным, аристократическим, имперским, сословным, крестьянским, иерархическим, немноголюдным, осмысленным, страшным и волшебным. Они были люди "прежние".

А вот Чехов - с его всем известным материализмом, народным происхождением и потому отсутствием веры в "народ" и главной своей темой будничной бессмыслицы - уже мысленно жил в "сейчас", а не в "тогда".

Хотя, разумеется, масштаб этого "тогда", в котором он жил формально-биографически, помог ему стать Чеховым, то есть именно пророком современности, а не собственно современным человеком.

Но все то, что здесь будет после 1914-го, 1917-го, 1929-го, 1937-го, 1945-го и 1961-го, то есть по завершении старой России и смены ее на новую, - он гениальным образом почувствовал.

В каком-то смысле продолжением Чехова является, конечно, Трифонов. Но Трифонов прежний мир отчасти оплакивает, этот мир у него "болит", и потому он - скорее Ивлин Во от русской революции, нежели "Чехов".

А вот так, чтобы увидеть эту другую, мелкую и пустую реальность во всех ее никчемных подробностях, увидеть и не впасть при этом в сильную эмоцию любого рода, но - вобрать ее в себя, смириться с ней и умереть в ней, хоть она еще и не победила, - вот это было только у А.П.Ч.

А кто еще жив из американских классиков 20-го века? Почти все ведь умерли.

Том Вулф. Стивен Кинг (я думаю, что он замечательный писатель). Филип Рот. Джон Ирвинг.

А еще?

                 
Замечательно: наши с Пашей Пряниковым представления об идеальной России совпадают практически буквально и дословно -
 

Г-н Панюшкин написал очень хороший - с литературной точки зрения - текст:
 

Как он все-таки сказочно, сказочно прекрасен.

Добрые люди из Архангельска сделали со мной нечто вроде интернет-пресс-конференции.

Вот о чем, например, меня спрашивали - и вот что я, например, отвечал:

РОМАН: - Кого из современных классиков Вы можете назвать дутой величиной? И, напротив, - Ваша пятерка лучших российских прозаиков? Спасибо за ответы!

Д.О.: - Дутая величина – это Владимир Сорокин. А пять лучших… Владимир Шаров, Михаил Шишкин, Дмитрий Быков, Захар Прилепин, Леонид Юзефович.

ГОСТЬ: - Были ли у вас соблазны двинуться в политику и ввязаться в игру под названием "политический рынок"?

Д.О.: - Нет. Такой соблазн мог бы возникнуть, живи я в 1917-м или в 1989-м, но только не сейчас. Политик в современной России должен соответствовать жесткому социальному стандарту, быть неотличимым от всех самых общих мест, иначе он не политик, а клоун, политолог или литератор. Это неизбежное следствие демократии, я полагаю.

ГОСТЬ 11: Вы уже подвели свои итоги нулевого десятилетия? Каковы они на ваш взгляд?

Д.О.: - Почему это десятилетие было плохим – и так очевидно, об этом много сказано и написано. А вот в чем оно было хорошим, помимо того, что у людей стало больше денег, - это интересный вопрос.

Я бы назвал одну вещь, в каком-то смысле оправдывающую 2000-е. Дело в том, что в эти годы в России власть впервые полностью отдала людям выбор между добром и злом. Во все времена, и даже в 90-е, государство в России имело какие-то моральные амбиции, неважно, как мы к ним относимся. Оно претендовало на то, чтобы куда-то других вести и что-то за других решать. И вот, впервые люди остались наедине со своими проблемами. Они могут делать что угодно, и никому нет до этого особого дела. Вы можете пойти в монастырь, а можете – в гламур, можете любить, а можете ненавидеть, можете зарабатывать деньги, а можете лежать в канаве, и никакие цари с политруками, как и любые другие высшие авторитеты - больше над вами не властны. Конечно, эту ситуацию есть за что критиковать. Но я вижу в ней большой метафизический смысл. Я думаю, что она в чем-то человеку полезна.

ГОСТЬ: - Вы говорили, что Эдуард Лимонов вызывает у вас восхищение, а чем от так зацепил? поддерживаете ли вы его деятельность и акции, которые он проводит сейчас? Можно ли в современной России реанимировать НБП и нужна ли она молодежи? Спасибо.

Д.О.: - Эдуард Лимонов – восхитительный писатель и выдающийся человек, почти такой же герой русских 2000-х, каким был для советских 1930-х Лев Троцкий, и я горд, что являюсь его современником. Его деятельность и акции я не поддерживаю, потому что считаю, что от гипотетического падения нынешней власти жизнь в России станет не лучше, а еще гораздо хуже. Молодежи, я думаю, активность в лимоновском духе нужна – если мы говорим о самой лучшей молодежи, конечно. Остальным достаточно и кинофильма «Аватар» с синими человечками.

ГОСТЬ: - Как у нас сейчас с инакомыслием в стране, со свободой слова? Не кажется ли вам, что власть с оппозицией разговаривает исключительно на языке близкой к репрессиям, сооружается полицейское государство, возвращается СССР в каких-то странных формах?

Д.О.: - Нет. К СССР происходящее не имеет ни малейшего отношения, скорее уж, к будням Латинской Америки 20 века, какой-нибудь Мексики или Аргентины. Полицейское государство тоже если и существует, то в крайне умеренных, по меркам русской истории, формах. Вообще, я думаю, что у нас сейчас очень много свободы, и эту ситуацию нужно ценить. Нет только свободы прямо влиять на политику, но, если прочесть стихотворение Пушкина «Из Пиндемонти», то там прямо указано его отношение к такого рода проблемам. И мне кажется, что Пушкин был прав.

ГОСТЬ: - Вы писали в своем блоге: "Советский двадцатый век, который начался как грандиозная трагическая ошибка и закончился как тягостный липкий бред с дымящими трубами, бетонными коробками и пьяными гопниками, должен быть закрыт". Неужели вы, на самом деле, так воспринимаете советское прошлое? Это полный провал, темная беспросветная яма или этот исторический урок нам для чего-то был нужен?

Д.О.: - Советская история имела два лица. Одно: утопическое, мечтательное. За ним чувствовался всемирный замах русских интеллигентов и сектантов, да и просто та смутная надежда на преображение жизни, которая, по-моему, эту жизнь украшает. Это было в 1920-е, это снова проглядывало в начале 1960-х и в конце 1980-х, перед самым концом. И эту часть советского я нежно люблю и ценю.

Остальное – и главное – это кровавое и неуклонное движение бывшей крестьянской общины к европейскому материальному комфорту. Я готов согласиться с тем, что это движение обосновано, но мне оно неинтересно. И я не думаю, что этически та цена, которая была за него заплачена, – может быть чем-то оправдана.

БОЛТ: - Меньше надо употреблять иностранных, непонятных обывателю слов, вместо либерализации говорить здравый смысл, вместо демократии - ответственность, вы согласны, Дмитрий?

Д.О.: - Не согласен. История русского языка такова, что бесконечные заимствования всегда становились здесь родными, а то даже и задушевными выражениями. Кроме того, либерализм и демократия существуют в русском языке не первые сто лет, и если они непонятны обывателю – то обывателю для разнообразия стоит прочесть какую-нибудь книжку.

ВАСИЛИЙ ШИРЯЕВ: - Дмитрий, как жить? Спасибо.

Д.О.: - Вы знаете, у меня есть только один ответ на этот весьма актуальный для меня вопрос. И это довольно известная история: в 40-е, в момент ждановских выступлений, Зощенко встретил в Ленинграде Ахматову.

– Что же делать, Анна Андреевна? – спросил он, имея в виду их общие неприятности.

– Терпеть, Мишенька, терпеть, - сказала Ахматова.

При этом она еще не знала о том, что происходит. Просто – вот так, и никак иначе.
 

Заявление В.Ф. Джунковского в карательный отдел Наркомюста РСФСР с просьбой навестить больную сестру

4 июня 1920 г.

Прошение

Вот уже второй месяц, что мой самый близкий мне [человек] - моя родная сестра, Евдокия Джунковская лежит больная расширением сердца в тяжелой форме, а вчера к этой тяжелой болезни присоединилось и осложнение в почках. Сестра моя преклонного возраста, ей 63 года, и всю себя она посвятила заботам обо мне, аккуратно, три раза в неделю за все время моего заключения приносила мне передачу, что и переутомило ее больное сердце, и она слегла. Причина, что я являюсь ею в болезни моей сестры, не может, конечно, меня не мучить. Поэтому я обращаюсь с убедительной просьбой не отказать мне в разрешении навестить мне больную сестру, проживающую в Москве, Арбат, Малый Николо-Песковский переулок, д. 11, кв. 2.

Но так как при моем тяжелом страдании сердца, что карательному отделу известно из моего дела, мне вряд ли возможно сделать в один день два конца от Таганской тюрьмы до Арбата, то я бы просил разрешить мне возвратиться в тюрьму на другой день в любой час, к которому найдет нужным карательный отдел. За мою аккуратность и за то, что я никуда не зайду по дороге к моей сестре и обратно, карательный отдел может быть совершенно покоен - я никогда никого не обманывал.

Льщу себя надеждой, что, принимая во внимание тяжелую болезнь моей сестры и отсутствие какой-либо контрреволюционности в моем деле, и то, что я за два почти года моего заключения первый раз обращаюсь с просьбой, карательный отдел доброжелательно отнесется к моему ходатайству.

Заключенный Владимир Федорович Джунковский




Резолюция: "Разрешить под конвоем отпуск. Н[ачальник] к[арательного] о[тдела] Саврасов (20). Отпуск с обязат[ельным] возвращ[ением] в тюрьму в тот же день" (21).

Пометы: "Заведует кролиководством. 1920. Июня, 4-го дня. Подпись лица удостоверяющего (22). Начальник Думпе [8]. Июня месяца 4-го дня 1920 г."; "Kоллегия московской Таганской тюрьмы настоящее ходатайство поддерживает ввиду отличного поведения заключенного Джунковского и усердия его работы по уходу за кролиководством. Председатель коллегии, начальник тюрьмы Дьяченко. Члены: Голубев, Соболев [9]. 1920 г. Июня, 5-го дня".

Справка: "Джунковский Владимир Федорович, 56 лет, поступил в Таганскую тюрьму 11 июня 1919 г. из Бутырской тюрьмы. Арестован ВЧK 18 декабря 1918 г. Московским революционным трибуналом приговорен в концентрацион[ный] лагерь до конца Гражд[анской] войны за участие в ликвидации революционного движения в 1905 г. Работает по уходу за кроликами. Поведение весьма хорошее. Начальник Московской губернской тюрьмы Дьяченко. 7 июня 1920 г.".

Я не смотрел режиссера В.Гай-Германику, но, судя по всему, мне этого смотреть и не надо.

Из того, что об этом пишут, понятно, что это прямо противоположно всему, что я люблю, и ничего, кроме омерзения, у меня не вызовет.

Набор элементов там, видимо, таков:

1. ручная камера а ля Триер и "современное искусство"

2. "эпатаж"

3. хаотический "реализм" с подростками-гопниками в школьном сортире.

4. ну и критику Волобуеву, понятное дело, нравится.

Достаточно, я полагаю.

Я как-то больше по части "Мисс Марпл", уж извините.

Интересная проблема: смотрю я на календарь журнала "Эсквайр" с ежедневными преступлениями милиционеров, смотрю на рассказы членов клуба "Сноб" о том, как они выходили на бульвары бороться против фашизма, а там, значит, ОМОН, - и чувствую тошноту.

Омерзительно мне все это почему-то.

А почему - так вот, с ходу, я сформулировать не могу.

Никакой любви к МВД я, разумеется, не испытываю.

Но вот ничего гаже, ничего блевотнее "гражданской позиции" гламурного медиа-бизнеса для меня быть не может.

Физиологическая реакция необъяснимая.

В принципе, хорошо понятно, что такое для России в 21 веке - модернизация.

Это движение, прямо противоположное вектору 1929 года, самого страшного года в истории России.

Что было в 1929-м?

Цветущую сложность тогдашней странной страны, которая сочетала избы с красной профессурой, казино с Энгельсом и Каутским, толстовцев с комсомольцами и помещиками, бывшими арендаторами собственных имений, - ликвидировали во имя танков, заводов, урбанизма и "государственности".

Что, кстати, помогло через 12 лет - о чем нельзя забывать, когда это дело ругаешь.

Но теперь нужно сделать нечто прямо противоположное.

То есть деконструировать "современное государство 20 века", которое сейчас агонизирует, и создать на его месте типичную внеевропейскую белую страну, смесь Канады и Скандинавии.

Этакий огромный аграрно-экологический, церковно-монархический и туристический ЗАПОВЕДНИК.

Торжественно, под прощальные залпы, закрыть русскую историю и сдать ключи от этого великого, но ужасного мероприятия.

А дальше: растить укроп и редиску, строить деревянные церкви, открывать школы экскурсоводов, возводить диснейлэнд а ля рюс, пусть и в снегу.

Интегрировать Россию во все западные структуры в таком качестве очень легко.

Есть только одна проблема с такой модернизацией.

Совершенно непонятно, куда девать миллионов 10-15 "активного населения", которое заинтересовано в своем агрессивном самовыражении на ниве чиновничества, МВД, бандитизма и проч. и проч. С ними такую страну никогда не соорудишь.

Понятно, что в Канаде-Швеции-Австралии эта проблема решилась сама, эволюционно-органически.

Бывшие каторжники, а также - задолго до этого - викинги-рамзаны постепенно сами превратились в производителей органик фуд и борцов за выживание каких-нибудь редких журавлей-лебедей.

Аналогичная эмансипация активной части бывших русских крестьян, ставших через 80 лет "элитой", то есть майорами Евсюковыми и охотниками-губернаторами, займет - сколько времени? Много, я полагаю.

А без них чудесную модернизацию можно устроить, я вам скажу.